рефераты, курсовые, дипломы >>> архитектура

 

Эстетика древнерусского города

 

План

Введение
Эстетика древнерусского города

Понятие «города»

Образ города

Ядро города

Особенности древнерусского города
Заключение
Литература
Введение

сейчас разумеется, что Культура с большой буквы, как рукотворная одухотворенная среда обитания человека и духовно-материальное состояние человеческого бытия, находится в процессе некого глобального кризиса, либо перелома, перехода в какое-то принципиально другое качество. Может быть, уже не в традиционном понимании, но чего-то принципиально нового.

На сегодняшний день в нашей науке много сделано для исследования отдельных составляющих российской средневековой литературы – словесности, изобразительного искусства, градостроительства, эстетики. Осмысление художественной литературы, как некого самобытного парадокса, даёт возможность яснее понять русскую культуру в целом до нашего времени включительно, ибо основное ядро ее сложилось конкретно в средние века, и нашло своё более адекватное выражение конкретно в художественной, а также в художественно – эстетической среде.

Сейчас город для человека это нечто обыденное, привычное. Немногие придают ему какое-или божественное, особенное значение, как ранее. Многие традиции построения города были утеряны. Но всё же некие черты сходства наблюдаются. В данной работе описывается эстетика древнерусского города. Что дает нам возможность сопоставить эстетику современного города с эстетикой древнерусского города.

Эстетика древнерусского города

Понятие «города»

Город был неразрывно связан с природным окружением, как бы вырастал из него и в то же время осваивал и покорял его в интересах человека. Тут возникала особая архитектурно-природная среда, в которой осуществлялся настоящий контакт противоположных начал: естественного и искусственного, биологического и общественного, стихийного и волевого. Город был особым социальным организмом, моделирующим в себе основополагающие устои духовной и материальной культуры средневекового российского общества. Его идеальный образ, который нельзя сводить к одним только архитектурным моделям, имел теологическое значение. Частенько конкретно в градостроительных определениях определялись средневековыми богословами важнейшие христианские истины.
«Град Божий» Блаженного Августина дозволяет почувствовать всю глубину и величие тех мыслей и чувств, которые вкладывались в этот образ. Естественно, простонародное сознание неофитов, каковыми являлись в массе собственной люди
старой Руси, нереально приравнивать к сознанию образованнейшего Отца
Церкви, но его труд, как и труды остальных богословов, необычайно ценен полнотой выражения тех основных общемировоззренченских установок, которые вправду стали владеть сознанием всего христианского мира, невзирая на его неоднородность и несовершенство.

Истоки древнерусской градостроительной культуры восходят к далеким до государственным и дохристианским временам, когда строились в основном небольшие, обнесенные земляными валами и древесными стенками поселения родовых общин, а также городки-святилища, имевшие время от времени по несколько колец валов относительно правильной округлой формы. По большей части славяне, как считают археологи, жили все же в неукрепленных селах, вытянутых по берегам рек и расположенных группами поблизости от собственного родоплеменного центра, уже тогда называвшегося городом либо градом. Конкретно такие патриархальные центры по мере образования древнерусского страны преобразовывались в подлинные города — столицы целых областей.

Образ города

Образ города, до этого всего, был связан с идеей защиты, «оберега», если применить языческий термин. Причем волшебная сила этого идола обязана была соединяться с его настоящей обороноспособностью. Земляные валы, окружавшие города, создавали как бы идеализированный образ горы. И недаром, наверняка, родственны сами слова «гора» и «город». Город был священной горой, неприступной твердыней. За его валами и стенками часто полностью скрывалась вся стройка.

Монументальные архитектурные доминанты стали появляться в российских городах, как понятно, с принятием христианства. Но если архитектурные формы их целиком ориентировались на византийские эталоны (хотя в них с самого начала проявились своеобразные черты), то в градостроительном отношении они преемственно развивали очень давние традиционные принципы освоения ландшафта и определенного знакового закрепления в нем ключевых священных точек. Кощунственной может показаться фраза о том, что христианские церкви заменили собой языческих идолов, но с градостроительной точки зрения это было конкретно так, другое дело, что программное стройку храмов на местах разрушенных капищ означало коренное преображение и всей российской земли, и всей российской культуры.

«Одушевлялись» отдельные строения, о чем красноречиво свидетельствуют традиционные наименования их конструктивных частей, к примеру, в избе:
«матица», «черепное» бревно, «самцы», «курицы», «шелом», «коник» и «конек».
совсем принципиально, что в избе постоянно выделялся «перед» и «зад», её «чело» украшалось «причелинами» и «наличниками», обращенными к «улице», которая, разумеется, понималась конкретно как пространство перед «лицом» жилых зданий.
направляет на себя внимание и близость слов «крыльцо» и «крыло», тем более что крыльца было принято пристраивать как раз к боковым стенкам изб, которые, может быть, когда-то в древности уподоблялись волшебной птице (ср. Сказочный образ избушки «на курьих ножках»). исследование фольклора дозволяет говорить и о проведении в древности аналогий меж входным просветом и пастью животного, через которую лежит путь в другой мир. Нельзя пройти мимо и того факта, что определенными антропоморфными чертами наделялись в старой Руси и христианские храмы с их «главами», покрытыми «шлемами» (в до монгольский период совсем сходными по силуэту с настоящими воинскими шлемами) и поднятыми на больших «шеях», с их подпоясанностъю аркатурно-колончатыми «поясами», с их частенько на первых порах жестокими, даже кряжистыми, богатырскими (в особенности если говорить о новгородско-псковских храмах XI — XII вв.), Но постоянно глубоко одухотворенными общими формами. В образном строе этих храмов, пожалуй, просто не могли не сплетаться и переплавляться более светлые идеалы родной для российских людей раннеславянской культуры и идеалы новой для них, уже принятой, но еще не достаточно познанной христианской веры.

Древнейшие и присущие всем первобытным народам традиции совершения определенных ритуальных действий при закладке города нашли свое преломление и в христианской обрядности. В российских летописных и актовых материалах не раз упоминаются богослужения при закладке и при окончании стройки городов, когда их стенки нужно было освятить. До нас дошел рукописный требник конца XVI в., Содержащий «Чинъ и оустав како подобает ок-ладывати град». Известен также требник, изданный в середине XVII в. Киевским митрополитом Петром Могилой, в который включены «Чин восследования основания города» и «Чин благословения новосооружаемого каменного либо древесного города». Город не мог защищаться одними только стенками и рвами, его обязана была окружать Молитва и осенять Благодать Божья. Для поддержания духовной крепости города вокруг него периодически и в экстренных ситуациях совершали также крестные ходы.

Ядро города

Подобно стенкам города торжественно освящались и «оклады» отдельных зданий, в первую очередь культовых. Храм, дом и город имели некое внутреннее родство, общую универсальную символическую базу. Это были не столько взаимодополняющие части одного целого (они могли существовать и независимо друг от друга), сколько различные формы воплощения Макрокосма в
Микрокосме. Крепостное ядро города можно было, таковым образом, сравнить со зданием, с неким архитектурным памятником, время от времени совсем пластичным, доминирующим над подвластной ему территорией. С большей силой выразительности эта грань вида древнерусских городов запечатлелась в их детинцах. Приведем в качестве примера Псков, где детинец, называвшийся
Кромом, размещался на скалистом мысу при впадении р. Псковы в р. Великую и представлял собой грозную крепость, отрезанную от посада рвом —«Греблей»
(куда обращались его «Перси») и, казалось бы, противопоставленную ему, наподобие западноевропейского феодального замка. Но в Пскове это был вечевой центр —«сердце» и «страж» всех городских «концов» и всей псковской земли. Суровая неприступность городского ядра адресовалась противникам. Для владельцев оно было надежным убежищем, «закромами», хранителем их святынь, имущества и самих жизней. Нечто схожее можно созидать и в остальных древнерусских городах, где во время вражеских набегов обитатели посадов и загородных сел затворялись в детинцах, а свои посадские дворы часто сжигали своими руками. В детинцах либо кремлях, как они стали называться в столичное время, судя по писцовым книгам XVI — XVII вв. И иным источникам, находились конкретно «осадные» дворы либо дворы «для осадного сидения», пустовавшие в мирное время.

В детинце как бы сжимался, концентрировался образ города. В принципе, он мог стягиваться в точку, представая в виде одного только архитектурного знака, в виде башни — вежи (донжона). С особой наглядностью это стягивание, свертывание вида города (как и отдельного строения) представлено в декоративно-прикладном и изобразительном искусстве Средневековья. От архитектурного знака существовал прямой переход к знаку чисто символическому, воплощаемому в богослужебной утвари, предметах княжеского обихода, ювелирных изделиях, а то и в обычных бытовых вещах.

Особенности древнерусского города

Образ города мог и растягиваться, разворачиваться, распространяясь на все огромную и огромную местность. Его пропорции при этом изменялись до неузнаваемости. Стенки окольных городов бывали совершенно лёгкими, в XVI — XVII вв. Их почаще называли острогами, а не городами. Но образ города, редуцируясь, не исчезал все же полностью никогда в пределах человеческих поселений, где любая жилая ячейка имела свою «городьбу». И разве узнаваемый ритуал «опахивания селения», совершавшийся с целью защиты от нападения злых духов, не делал это село умозрительно соотносимым с городом? Понятие города было связано не лишь с образом горы, но и с идеей преграды, что, может быть, еще важнее, хотя и то и другое — неразрывно связанные по собственной этимологии определения. Выделение преград, границ даже совсем огромных территорий наделяло их важнейшим признаком определенности, измеримости, а отсюда и освоенности, и уже давало намек на зарождение в них градостроительного вида. Мысль города растворялась в природе и в то же время, вычленяясь из природы, она как бы обращалась к человеку, постоянно сопровождая и
«обрамляя» всевозможные проявления его жизнедеятельности.

Можно сказать, что основополагающей функцией архитектуры и градостроительства было создание нужных барьеров, преград меж различными пространствами — «своим» и «чужим», освоенным человеком и служащим ему, и внешним — неизвестным, опасным и враждебным. Понятно почему в таком случае столь огромное внимание уделялось точкам входов, воротам и дверям.
Древние римляне, к примеру, ставили у городских ворот статуи двуликого Януса
— посредника меж мирами. В средневековой Руси над воротами постоянно либо сооружались церкви, либо устанавливались в киотах иконы. Частенько также ставились церкви и часовни рядом с воротами — для их духовной защиты.

Проходя через городские ворота, человек попадал в различные по собственной значимости пространства. Вполне закономерно, что пространство внутри детинца являлось самым значимым и самым священным. Оно было совсем неоднородным и в пределах одной крупной городской зоны, поскольку в данной зоне размещались различные по значимости объекты. Доминирующее положение детинца оказывалось все же неабсолютным, ткань города имела полицентрическую структуру со сложной многоступенчатой системой субординации. В особенности это касалось больших городов, которые и появлялись на базе целых гнездовий поселений, и в дальнейшем, в пору собственного расцвета, включали в себя сходу много притягательных в градостроительном отношении точек: храмов, княжеских дворов, позднее, в централизованном государстве, — административных учреждений, приказов, различного рода подворий и естественно же торгов, которые появлялись и в центре города, и у ворот, и у пристаней, и на верхних посадах.

только огромное значение заполучили с течением времени монастыри, располагавшиеся как вдалеке от городов, так и в их центрах, и посреди посадов, и на ближних и дальних подступах к городам, где они время от времени становились
«сторожами» — передовыми форпостами, говоря языком другой эры. Стенки монастырей могли получать крепостной характер. В XVI — XVII вв. Такие монастыри получили очень заметное, если не ведущее положение в ансамблях городов. По сути дела, это были города в городах, о чем прямо писал, к примеру, барон Герберштейн, посещавший Московию в первой половине XVI в.
Превращаясь в больших феодальных собственников, монастыри становились в определенном смысле конкурентами городов, в ряде случаев они оказывались на положении градообразующего ядра, то есть начинали играться роль детинца либо кремля нового города, посады которого формировались из монастырских слобод.
Так появился город Троице-Сергиев Посад. А в Ярославле, к примеру,
[pic]

стенки и башни Спасо-Ефимиева монастыря в Суздале.

Спасо-Преображенский монастырь, примкнувший конкретно к валам
Земляного города — основной посадской местности, — принял на себя значение кремля, тогда как древнее крепостное ядро — детинец, называвшийся тут
«Рубленый город», в XVI — XVII вв. Это своё исконное значение растерял.
отлично укрепленный каменными стенками монастырь стал фактической оплотом всего города, которую сами горожане прозвали кремлем.

обычная социальная иерархия пронизывала собой структуру каждого посада, где выделялись отдельные «концы», слободы и сотни, отдельные улицы, тоже представлявшие собой определенную общину (известны «уличанские сходы»). Причем любая община отнюдь не была однородным целым — в ней была своя внутренняя субординация. Ценности везде, естественно, принадлежали родовой знати. «Лучшие люди» города составляли необыкновенную группу, из которой выбирались старейшины, тысяцкие, посадники. Вторая категория горожан так и называлась: «середние», ниже стояли «молодшие» и «худые». В самом низу социальной лестницы находились смерды и холопы. При этом определенного общественного зонирования местности города фактически не было, коль скоро в каждой общине были представлены сразу все либо практически все категории обитателей, которых объединяли родственные узы, соседская круговая порука либо дела личной зависимости. Социальное и имущественное неравенство горожан с естественной непосредственностью обязано было сказываться на характере стройки посадов, где меж обеспеченными многообъемными теремами знати и приземистыми полуземлянками смердов непременно существовал резкий контраст, но существовали также и многие переходные, промежуточные по своему иерархическому положению звенья, смягчавшие этот контраст и превращавшие его в иную систему композиционных отношений.

принципиально отметить, что не обычное наличие тех либо других настоящих экономических возможностей владельца определяло назначение величины и степени архитектурно-художественного богатства его постройки. Определяющим было истинное, признанное положение этого владельца на ступенях социальной иерархии. Еще важнее были престижные суждения, соблюдение эти- кетности, ежели прямое отражение преходящего материального состояния человека. Впрочем, материальное состояние человека не могло быть очень переменчивым, оно обязательно обязано было быть подходящим статусу этого человека. Обычай требовал от вельможи строить богатые хоромы, потому что ему не пристало жить в халупе. Но сколько бы ни старался холоп скопить средств, тот же могущественный обычай ни в коем случае не дозволил бы ему зажить по-боярски. И лишь в канун перехода к Новому времени, заметнее всего в XVII в., Началось разрушение устоев таковой иерархической предустановленности.

Естественно, что и сами города в согласовании со своим положением в общей иерархической системе имели различные величины, различные степени богатства и композиционной трудности. Малые городки частенько имели укрепленным один только детинец, тогда как более крупные города получали по нескольку предградий и еще большее число архитектурных доминант. По собственной местности в пределах стенок такие города, как Киев, Чернигов, Новгород, в XII — XIII вв. Достигли более 200 га, Владимир-на-Клязьме — 80 га, Переяславль-Залес-ский
— 30 га. А такие, как Юрьев-Польской либо Дмитров, —менее 10 га.
«Подудельный» по отношению к Чернигову Вщиж, состоявший из детинца и пред- градья, по общей площади равнялся одному только черниговскому детинцу.

При всем том на Руси не было такового резко выделяющегося по своим масштабам города, как Константинополь, и такового храма, как
Константинопольская София, которая могла практически полностью вместить под свой купол Софию Киевскую. На Руси не было империи, и российские города, также как и сидевшие в них князья, соподчинялись меж собой по принципу старшинства.
приблизительно то же можно сказать и о соотношениях храмовых зданий в пределах одного древнерусского города. Как указывает сопоставление в общем масштабе различных по значимости храмов в целом ряде городов, главные соборы в них постоянно имели размерное превосходство над всеми остальными. Вторым по величине был княжеский родовой храм либо храм более почитаемого монастыря. Далее по нисходящей шли великокняжеские дворцовые и посадские приходские церкви. Совершенно миниатюрными могли быть домовые церкви, а также придельные церкви и часовни, в большом числе строившиеся и в городах, и в пригородах, и в селах.
Масштаб доминирующих зданий в городе нарастал, таковым образом, от второстепенного к основному, от периферии к центру. С большой выразительностью этот принцип запечатлелся, к примеру, в Киеве, где на подступах к Софийскому собору со стороны Золотых ворот были возведены три подобные ему, но меньшие по размерам храма, оттенившие его масштабное превосходство в ансамбле «города Ярослава». По существу, тот же принцип масштабного выделения ядра архитектурной композиции, вызывающий эффект
«обратной перспективы», был свойствен и построению отдельных зданий, тех же храмов, центральная глава которых постоянно делалась крупнее боковых. Более крупные храмы получали самостоятельные, огромные по своему охвату зоны пространственного влияния. В российском городе домонгольской поры ощущался спокойныи, размеренный ритм расположения архитектурных доминант. В Киеве
«город Владимира» имел свою доминанту — Десятинную церковь, «город
Ярослава» — свою — Софийский собор, на Подоле выде-лялась церковь
Богородицы Пирогощей, в окрестностях, на значимых расстояниях друг от друга, возвышались монастырские соборы. Не менее характерен пример
Новгорода с его цепочкой крупномасштабных храмов, вытянутой вдоль течения
Волхова. Показательна в этом отношении и композиционная структура старого
Владимира. Естественно, концентрация архитектурных доминант нарастала к центру, но она не сопровождалась очень резкими качественными переменами самого характера остававшеися довольно дробной объемно-пространственной структуры городского ансамбля. И лишь в Москве начала XVI в. В итоге перестройки и укрупнения старых церквей и палат появилось новое по своему качеству уплотненное и относительно уравновешенное пространство Соборной площади, объединившее собой ведущие сооружения города. Но приходится даже тут, в Москве, где стало утверждаться монархическое начало, новый основной собор решено было сконструировать всего только на 1,5 сажени огромным по длине, ширине и высоте, чем его эталон — Успенский собор Владимира. Причем, как видно из сопоставления столичного и владимирского соборов, их алтари, а соответственно и центральные подкупольные пространства, были приравнены друг другу, что, судя по всему, регламентировалось церковными властями. И все остальные кремлевские соборы хотя и возросли по габаритам, но тем не менее образовали вполне традиционную систему соподчинения, в которой Успенский собор совершенно ненамного превзошел великокняжеский храм — усыпальницу Михаила
Архангела.

[pic]

Планы столичных храмов в общем масштабе в наложении (от большего к меньшему): Успенский собор, Арханге-пский собор, собор Вознесенского монастыря, Благовещенский собор, церковь Ризоположения. Справа: фронтиспис
Юрьевского евангелия. XII в.

Сравнение планов кремлевских соборов указывает, что они последовательно отличались друг от друга на удвоенную толщину стенки, то есть могли быть как бы «вписаны» один в другой (внешние габариты меньших из них оказывались соответствующими интерьерным размерам огромных). направляет на себя внимание также определенное соответствие по общим размерам и высоте расположения центральных глав меньших церквей боковым главам церквей огромных. Силуэт Архангельского собора совместно с центральной главой графически накладывается на очертания малых глав Успенского собора. Малые же главы Архангельского собора находят себе соответствие в центральной главе Благовещенского собора. Были, наверняка, в Кремле и церкви, соответствовавшие масштабу боковых глав Благовещенского собора. Церковь
Ризоположения находит свой масштабный аналог в придельных церквах, сооруженных над папертью Благовещенского собора во второй половине XVI в.
Благодаря такового рода размерным соотношениям в ансамбле столичного Кремля достигался особенный эстетический эффект плавного нарастания масштабов родственных по своим общим формам архитектурных сооружений от второстепенных к основному. Меньшие главы соборов игрались роль связывающих звеньев в данной иерархической последовательности. Вообще, подобные и разномасштабные главы, парившие над городом, имели огромное самостоятельное значение и, вызывая определенные ассоциации со звоном разноголосых колоколов, во многом способствовали созданию как бы пульсирующего и совместно с тем только целостного архитектурного ансамбля.

В отмеченных соотношениях размеров зданий не было скрупулезной точности, поскольку и совсем близкие по формам строения, возводившиеся по одному эталону, постоянно имели различия в пропорциональном строе. Но, непременно, было принципиальное соответствие масштабов зданий их значимости.

Это соответствие могло нарушаться в процессе развития города либо отдельного ансамбля, но вслед за тем возникало рвение к его восстановлению. Так, к примеру, возрастание значимости Троице-Сергиева монастыря в середине XVI в. Привело к тому, что его белокаменный собор начала XV в. Оказался очень скромным по размерам. Иван Грозный заложил новый, совсем

[pic]

[pic]

Структурные схемы древнерусских городов: а) Севск. Б) Суздаль

большой, Успенский собор, который взял на себя роль большой доминанты, отвечающей по масштабу и всей заметно выросшей местности монастыря.

но вопрос о согласовании величин зданий их значимости нельзя упрощать. С одной стороны, для древнерусского мышления было свойственно установление прямого соответствия меж понятиями «большой» и «старший»,
«благой», «красивый». Характеризуя стиль «монументального историзма», свойственный искусству домонгольской Руси, Д. С. Лихачев писал, что для этого стиля «все более прекрасное представляется огромным, монументальным, величественным». Схожий вывод на другом, более позднем материале сделал в свое время и И. Е. Забелин: « вышина жилища в первое время обязана была выражать и первичное понятие даже о его красе. Что было высоко, то нужно само по себе было уже красиво».

С другой стороны, в том же Троице-Сергиевом монастыре при всех закономерных конфигурациях градостроительной ситуации старый малый собор сохранил все же за собой значение главенствующего идеологического центра. Если говорить о священной значимости, то придется признать, что она могла запечатлеваться в совершенно маленьких сооружениях, моделях, отличавшихся особой, символически окрашенной иллюзорностью. Применительно к изделиям из драгоценных материалов была уместна популярная поговорка: «Мал золотник, да дорог». Сам богослужебный обряд как бы указывал на то, что путь к высшим духовным ценностям пролегает через физически малые, но занимающие особенное место в духовном искусстве Средневековья священные знаки (хотя при иных равных условиях величины самих этих символов тоже все-таки впрямую соотносились с их значимостью).

Величина, таковым образом, могла восприниматься неоднозначно, в различных шкалах ценностей. Это отражалось и в системе использования мер длины в древнерусском зодчестве и градостроительстве. Посреди множества сразу бытовавших в старой Руси мер выделялись огромные, средние, малые. Были меры
«великие городовые» и обыкновенные «дворовые», «лавочные» и проч. Меры могли получать необыкновенную священную значимость, как. К примеру, пояс Шимона. Использовавшийся при закладке Великой Успенской церкви Киево-Печерской лавры, либо мера Гроба Господня, привезенная в Москву для воплощения великих строительных планов Бориса Годунова. В принципе каждый объект обязан был измеряться подобающей ему мерой. О многом говорит известное по материалам XVI — XVII вв., Но, судя по всему, обычное наделение земельной меры — десятины — различными значениями в зависимости от свойства земли и статуса её владельца.

Можно мыслить, что с аналогичных позиций в древнерусских городах оценивалась величина отдельных территорий. Выходило так, что наибольшую фактическую площадь занимали как раз второстепенные, окружные части городов, но они постоянно оставались «меньшими» по своему существу, по своему статусу «городами», окружались менее высокими стенками и заключали в себе в большей степени мелкомасштабную стройку (хотя в ней могли быть самые различные вкрапления). С другой стороны, соборные и торговые площади, монастыри, расположенные в центральных частях города, занимали, как правило, меньшую местность, чем на периферии, а тем более в сельской местности. Протяженное, разумеется, не было синонимом огромного. «Большие» улицы древнерусских городов выделялись в первую очередь функциональной значимостью, шириной и крупными сооружениями, тогда как не имевшие транзитного значения, узенькие, плохо замощенные улицы, как бы протяженны они ни были, оставались в понятиях людей того времени «малыми». Совсем принципиальным критерием при этом было чувство ширины, просторности. Понятие тесноты наполнялось нехорошим смыслом, ассоциировалось с темнотой, тоской и жизненными бедами. Но тем не менее бескрайние просторы пригородных полей и лугов имели совершенно не ту значимость, что соборная площадь либо основная улица плотно застроенного городского центра. По мере приближения к центру города, к основному храму реальное «земное» пространство сокращалось, зато увеличивалось другое, «освященное» пространство.

Сложная пространственная структура древнерусского города обусловливалась, таковым образом, с одной стороны, разномасштабностью, дробностью стройки, которая никогда не сливалась в сплошной массив, а с другой — различной функциональной и идейно-символической значимостью городских участков.

Иерархическая соподчиненность разных частей древнерусского города запечатлевалась не лишь в их равномерности, но и в самом характере интерпретации их архитектурных форм, в степени достигавшегося в них совершенства, величественности и красы. Архитектурно-декоративное достояние боярских и княжеских (а тем более царских) теремов с большой выразительностью демонстрировало мишень восхождения по ступеням феодальной иерархии. Таков был исконный общенародный, фольклорный идеал красы и величия, богатства и изобилия. Но существовал и принципиально другой, аскетический взор на совершенство как на итог отречения от многого ради заслуги одного, великого в собственной простоте. Отлично видное на примерах Владимира и Москвы различие в трактовке кафедрального и придворного великокняжеского соборов, первого — величавого в собственной сдержанности, второго — поражающего великолепием убранства, дозволяет говорить о намеренной детерминации знаков двух властей — духовной и светской, объединившихся в центре города. И все же на практике, естественно, идеальная простота, лаконичность, завершенность, совершенство и достояние, лепота и украшенность (означавшая в летописных текстах до этого всего насыщенность храма богослужебной утварью были взаимодополняющими понятиями. Уровень строительной техники, тонкость декора, художественные свойства фресок, икон, изделий декоративно- прикладного искусства и совместно с тем наполненность всей данной великой
«церковной красотой» — вот что отличало большой почитаемый собор от бедной приходской церкви, где эта великая краса присутствовала как бы в свернутом виде, только обозначалась, но не раскрывалась вполне. А в принципе и самый великолепный вселенский собор мыслился все же только бликом, намеком на вышнюю неизреченную красоту. Сияние красы — это сияние Славы
Божьей, и рвение к передаче этого сияния в каждом произведении искусства, в большей либо меньшей мере, можно считать стержнем всего художественного творчества средневековой Руси.

Относительная значимость каждой постройки отражалась и в её положении в городском пространстве. Понятно, что более почетное место отводилось основному собору города. Естественно, выбор места для стройки храма не мог определяться одними только условиями зрительного восприятия, одной только формальной красотой панорамных раскрытий. Важнее были сакральные критерии этого выбора, как об этом повествует, к примеру, Киево-Печерский патерик, где содержится примечательный ответ Антония на вопрос мастеров «Где желаете строить церковь?» —«Там, где Господь укажет место Будем молиться три дня, и Господь укажет нам место ». Краса при этом мыслилась как нечто неразрывно связанное с сакральной сущностью.

Менее значимые храмы тоже занимали частенько очень выразительные, ключевые точки в архитектурно-природном ландшафте города, но основному собору, естественно, принадлежал ценность в этом отношении. Если основной собор рассчитывался на весь город, на всю землю княжества, то малые храмы имели меньшие пространственные ареалы собственного действия на свита.
Миниатюрная церковь Ризоположения в столичном Кремле, зажатая меж размерами Грановитой палаты и Успенского собора, имеет вокруг себя, в различие от последнего, совершенно небольшую пространственную зону, и это вполне сообразуется с её локальной значимостью домового храма.

Как в городе в целом, так и в масштабе отдельного двора постоянно выделялось основное, парадное пространство, куда выходило Красное крыльцо, пространства менее важные и. Наконец, пространство за домом.

[pic]

Изображение столичного Кремля и части Замоскворечья на миниатюре из
Лицевого летописного свода. XVI в. На «задах», которое и на самой богатой усадьбе вполне могло оставаться неукрашенным и неприбранным.

Переднее, наилучшее, обязано было занимать и более высокое место, хотя бы в фигуральном смысле слова. По мере способности относительная высота расположения на рельефе местности вправду служила определенным критерием значимости соответствующего участка и занятого им объекта. Тут принципиально учитывать, что по средневековым представлениям пространство претерпевает качественные конфигурации в вертикальном направлении, соответственно иерархии небесных сфер. Такие представления объясняют и то особенное внимание, которое уделяли древнерусские зодчие развитию архитектурной композиции по вертикали, выразительности силуэта строения, до этого всего церковного, наглядно воплощавшего в собственных формах идею постепенного восхождения от земли
(параллелепипед основного размера) — к небу (сферы сводов и куполов).

Как отдельные постройки, так и ансамбли древнерусских городов в целом содержали в себе вполне определенную последовательно выраженную устремленность в вертикальном направлении. Перепады рельефа при этом образовывали собственного рода многоступенчатый подиум в основании городского ансамбля. Движение от сельской округи к воротам предградий. Далее к детинцу и, наконец, к его средоточию — основному храму города — мыслилось как последовательное восхождение от низших степеней земного бытия к высшим. Оно было сравнимо по собственной сути с устремлением от западной, входной, части христианского храма к восточной, алтарной. Движение по горизонтали с запада на восток тут означало сразу и движение снизу вверх, от мира дольнего к горнему. В символическом срезе это было конкретно так. В настоящей же, подверженной случайностям и изменениям градостроительной структуре могло получаться по-различному, но первое было существеннее второго и непременно так либо по другому обязано было накладывать на него свой отпечаток.

естественно, было множество разных факторов, влиявших на конкретные градостроительные решения. Но все же тенденция к соподчинению архитектурных и градостроительных частей по высоте их расположения может быть прослежена фактически в каждом древнерусском городе. И даже при очевидных нарушениях подабающих, с иерархической точки зрения, соотношений высот расположения территорий детинца и посада (что время от времени происходило при расширении города), последний все равно воспринимался как более низкая ступень в иерархии городских зон. Принципиально учитывать еще и то, что к постановке различных по значимости архитектурных объектов проявлялось далеко не однообразное внимание. Если для княжеского терема, а тем более для главенствующего храма место выбиралось с особым тщанием, в расчете на наибольший эстетический эффект, то для постройки рядовой таковой трудности практически не было, выбор места для нее был несравненно шире, менее ответственен, и он в большей степени определялся чисто утилитарными соображениями.

Понятно, что при размещении новейших сооружений учитывался отнюдь не лишь природный рельеф, но и вся уже сложившаяся к тому времени архитектурно-пространственная среда. Многое, разумеется, зависело от того, на какую улицу выходила данная усадьба — на огромную, проезжую, либо на малую, местного значения, в переулок либо тупик. Кстати, огромные улицы и дороги тоже тяготели к более высоким участкам местности, к водоразделам. При определении значимости участка принципиальна была степень близости его к детинцу, храмам и монастырям, городским воротам, торгам, пристаням, а также и к усадьбам «сильных мира сего».

но таковая зависимость соседних частей друг от друга, как бы прямые «горизонтальные» связи в настоящем городском пространстве в условиях христианизации и феодализации Руси стали ослабевать и разрушаться.
Феодализм способствовал автономизации отдельных земель, городов, дворов, как бы «разрыхлению» всей системы государственного и публичного устройства. Но еще важнее для нашей темы учитывать разрушение языческой системы ценностей, твердых взаимопроникающих причинно-следственных связей, в плену которых находилась до этого вся жизнь человека. С утверждением христианства древнерусская культура в целом и градостроительная культура в частности, получила необыкновенную духовность, «воспаренность» над бренными узами земной жизни. Людские взгляды стали все более обращаться к миру горнему.
Каждый элемент города стал получать необыкновенную образно-символическую наполненность, подобающую его мыслимому положению в объективно- идеалистической картине целого. Связи меж отдельными элементами оказывались все более относительными, умозрительно-опосредованными. При этом предсгавления об идеальной структуре города не становились очень твердым сковывающим началом в сложении и развитии настоящей градостроительной ситуации. Абсолютная гармония мыслилась недосягаемой на
Земле. Даже храм — «земное небо» получал неоднородную сложносоподчиненную внутреннюю структуру. Ведущее положение заняла мысль восхождения по степеням совершенства от низшего к высокому. Сама неувязка единства с приходом христианства зазвучала по-новому, как некое приобщение всех многообразных проявлений земного мира к Творцу, трансцендентному по отношению к этому миру и скрывающему в себе глубинную суть трудности объединения различного в одном, то есть трудности гармонии. Отсюда явствует, что неувязка гармонизации в произведениях искусства безизбежно обязана была уйти из сферы особых мастерски-аналитических интересов, недаром Василий
Великий указывал, что существует «закон искусства», но этот закон
«неудобопостижим» для разума. Естественно, в архитектурно-строительной и другой ремесленной практике могли употребляться многие апробированные навыки и приемы композиционного мастерства, но безусловный ценность был сейчас на стороне творческой интуиции, богодухновенности, несущей с собой в акте творчества сокровенные свойства Божественной гармонии. В данной апелляции к молитвенному чувству и озарению был залог тех великих творческих достижений, которыми преисполнено средневековое и в том числе древнерусское искусство.

Эти самые общие положения нужно постоянно иметь в виду при анализе конкретных архитектурных и градостроительных памятников. Думается, что опирающийся на эти положения дедуктивный подход к анализу может помочь раскрытию в отдельных монументах более существенных сторон древнерусских градостроительных традиций, относившихся к самому виду мыслей, менталитету людей того времени.

Как было показано выше, каждое здание и сооружение в древнерусском городе обязано было иметь «подобающие» ему форму и величину и занимать подобающее ему место. Но принципиально отметить, что в этих трех важнейших свойствах не было прямой причинно-следственной взаимообусловленности.
положение постройки определялось не лишь её формой и величиной, последняя диктовалась отнюдь не чисто формальными композиционными соображениями, а форма, если говорить о её исходной идее, не рождалась на месте, она была дана свыше. Но и первое, и второе, и третье оказывалось в согласовании, имея один общий и основной определитель — значимость, существо предмета.

лишь с учетом этого можно разглядывать делему сочетания разнотипных архитектурных частей в древнерусском городе. Каждый элемент имел свой смысл и свой предустановленный архетипический образ, так что на принципиальном уровне говорить о взаимообусловленности оказавшихся в близком соседстве архитектурных форм храма, избы, крепостной стенки неправомерно. Их взаимосвязанность была чем-то вторичным, можно сказать, поверхностным, вызванным соображениями практического порядка, в частности, необходимостью поместиться в границах отведенного участка, обеспечить доступ ко входу в здание, устроить переходы из одной постройки в другую и т. П. (Также и в лесу каждое дерево, как бы ему ни приходилось приспосабливаться к конкретной ситуации, постоянно все-таки сохраняет свою генетическую определенность). Это была как бы механическая «притирка» строения с его заблаговременно известной общей формой к месту. Её значение для градостроительного искусства старой Руси было большущим, но в то же время её нельзя и переоценивать. Нас по праву может восхищать неповторимо красочная композиция зданий различного назначения, складывавшаяся на усадьбе какого-или горожанина, но для современников эта композиция не была самоцелью — она во многом возникала непроизвольно. В самом деле, однотипные бревенчатые клети, как понятно, могли рубиться загодя, продаваться на торгу, переноситься с места на место и образовывать в совокупности более либо менее сложные композиции, смотря по потребностям и возможностям владельца.

Предустановленные, универсальные в собственной базе архитектурные формы как бы накладывались на разную градостроительную ситуацию и только потом оказывались неотъемлемыми частями данной ситуации. Оси храмов ориентировались по странам света, хотя условия местности и вносили свои коррективы в такую «вселенскую» ориентацию. В большинстве древнерусских храмовых ансамблей направляет на себя внимание непараллельность осей зданий, нежесткость их планировочных взаимосвязей. По самой собственной идее церковные постройки и не обязаны были рождаться на месте, они были «не от мира сего», другое дело, что, попадая в сей мир, они становились важнейшими ориентирами в нем.

Имея умозрительно единый исходный образ, все храмы были соединены подобием собственных общих форм. В меру собственного достоинства меньшие храмы уподоблялись огромным, местные святыни ориентировались на общерусские, а через них и — на общехристианские. Летописи и остальные произведения древнерусской литературы ярко свидетельствуют о том, что мысленно человек
старой Руси просто переносился из города в город, из одного места в другое; он чувствовал Русскую землю как единое целое и протягивал умозрительные нити от нее и к столице Византийской империи, и к памятникам Святой Земли. Более того, спрессовывая не лишь расстояния, но и время, он включал её в контекст мировой истории, проводя параллели меж современностью и знаменитыми событиями прошедшего. Христианская религия с её каждодневным обращением к Священной истории активно содействовала укоренению таковых взглядов в широких слоях населения.

старый Киев с его Софийским собором и Золотыми воротами уподоблялся в известной мере Константинополю, а на Киев как на эталон, в свою очередь, ориентировались и Новгород, и Полоцк, и Владимир, и Нижний Новгород, и многие остальные города. Эта ориентация на «матерь городов русских» носила очень условный ассоциативный характер, почаще всего она выражалась только в заимствовании отдельных храмовых посвящений, топонимов и гидронимов. Необыкновенную роль в развитии древнерусской архитектуры и градостроительства такового рода ассоциации и символические параллели сыграли в период возвышения Москвы, которая стала претендовать на роль Третьего Рима и Нового Иерусалима.
Другими словами, древнерусский город через посредство отдельных особо важных архитектурных образов и знаков включался в общую умозрительно стройную картину мироздания, становился частью христианского мира. При этом черты его местного своеобразия, столь ценимые нами, с данной точки зрения оказывались малосущественными. Можно сказать, что принцип подобия либо образной соотнесенности был неотъемлемым и важнейшим признаком всей средневековой иерархической системы ценностей в целом, осуществлявшим нужную связность её звеньев.

стройка древнерусского города представляла собой некое сплетение ряда устойчивых, пронизанных внутренним подобием типологических цепочек либо веток, главными из которых были три, отвечавшие функциям жилища, обороны и духовного спасения. Истинное единение всех этих веток одного древа могло мыслиться лишь в Боге, лишь в идее Горнего Града, который есть сразу и вышнее жилище, и крепость, и «Святая Святых».

В настоящем городском пространстве последовательная соподчиненность прочитывалась лишь меж однотипными, сравнимыми постройками.
Разнотипные строения и сооружения, как уже отмечалось, образовывали частенько совсем непроизвольные и непредсказуемые сочетания. В бессчетных примерах сочетания дробной жилой стройки, протяженных крепостных стенок и тяготеющих к центричности пластически выразительных храмов можно находить и находить богатые эстетические эффекты точно так же, как и в естественной природе, но в большинстве случаев в них не приходится созидать результатов целенаправленного внедрения мастерски осознанных принципов и средств архитектурно-пространственной композиции, рассчитанной на определенную точку зрения, отысканной раз навсегда. Всякая постройка оценивалась не по случайному положению в объемно-пространственной среде города, а по самому своему существу, по внутреннему смыслу и, исходя до этого всего из этого, занимала соответствующее место в последовательно разворачивавшейся цепи духовных ценностей. Восприятие городской среды не могло быть формальнокомпоэиционным, в нем постоянно был содержательный, духовный, религиозный подтекст.

Каждый завершенный архитектурный элемент города как бы говорил сам за себя, будучи воплощением определенного предустановленного вида. Самое понятие вида, занимавшее, как понятно, центральное место в средневековой эстетике, предопределяло взор на каждый таковой элемент как на единое, неделимое целое (в различие от античности и Нового времени, когда творческая мысль живописцев и архитекторов концентрировалась конкретно на составлении гармоничного целого из разнородных, несамостоятельных частей). Как небесная, так и земная иерархия строилась на соотнесении, образов, понижающихся в собственном значении по мере нисхождения по ступеням «мировой лестницы», но постоянно несущих в себе в большей либо меньшей степени блик архетипа. Так, к примеру, образ жилого дома мог воплощаться и в виде княжеского терема, и в виде фермерской избы, хижины, шалаша, наконец, конуры, скворечника... Но это в любом случае был все же дом с полом, стенками и крышей. Ибо разъятие этих составных частей означало бы разрушение самой идеи дома. Уже в неоплатонизме, во многом предопределившем становление средневековой теологии, «парменидо-платоновское учение о
Едином» получило «форму подтверждения неделимой единичности как каждой вещи, так и мира в целом». Последовательное упрощение исходного вида могло приводить к сохранению от него только одного более броского элемента, но этот элемент оставался символическим носителем идеи целого. Вот почему уподобление одних зданий и городов иным часто выражалось в заимствовании лишь отдельных их частей — как бы эмблем целого.

Город оказывался вместилищем множества целостных архитектурных единиц другого порядка, неких «микрокосмов», заключенных в «макрокосме». Уместно припомнить в данной связи русскую пословицу: «Двор что город, изба что терем». Такие архитектурные единицы не составляли город как неделимое целое, а как бы жили (подобно и самим людям) в пределах города, определенным образом взаимодействуя меж собой и с целым. Город мог богатеть и насыщаться постройками, мог и лишаться значимой части собственного архитектурного заполнения (как и обитателей), но он постоянно оставался городом, пока существовали его стенки, сохранялось его имя, была жива его мысль. Тут принципиально учесть ту необыкновенную эмоциональность, с которой воспринималась городская среда людьми старой Руси, что иллюстрируется многими текстами.
Приведем в качестве примера описание Москвы после Тохтамы-шева разорения:
«И бяше дотоле преже видети была Москва град велик, град чюден, град многочеловечен, в нем же множество людий, в нем же множество господьства. В нем же множество всякого узорочья. И пакы въ единомъ часе изменися видение его, егда взят бысть, и посеченъ, и пожженъ. И видети его нечего, разве токмо земля, и персть, и останки, и пепел, и трупиа мертвых многа лежаща, и святыа церкви стояще акы разорены, акы осиротевши, акы овдовевши. Плачется церкви о чядех церковных, паче же о избьеных, яко маТере о чадех плачю-щися
Церкви стоаше, не имущи лепоты, ни красоты». Главными архитектурными объектами в городе были естественно же храмы. Поэтому, кстати, могли делаться такие изображения города, на которых фактически полностью опускалась жилая стройка и оставлялись только стенки и церкви.

таковым образом, взаимоотношения архитектурных и градостроительных объектов, обладавших различными степенями значимости и располагавшихся в различных типологических рядах, были сложными, время от времени прямыми, но почаще косвенными и отдаленными. И само подобие архитектурных форм проявлялось по- различному, тоже в различных степенях — от буквального сходства близких по значимости однотипных зданий — до условных, ассоциативных связей разнородных зданий и градостроительных комплексов через посредство вышестоящих, более общих и универсальных образов. Степени такового подобия — это степени близости к эталону, Богу, который и был в Средневековье «мерой всех вещей».

В общей картине мира образная структура города обязана была пониматься как предустановленная «высшая реальность» (ср. Философский термин «средневековый реализм»). Она не создавалась человеком каждый раз поновой из конкретных зданий и сооружений, а, постоянно существуя в собственной умозрительной исходной идее, только как бы проявляла себя через них в данном месте, в меру настоящих возможностей. Отсюда и характерное для древнерусского зодчества и градостроительства отсутствие индивидуалистичности как принципа, при нескончаемом разнообразии конкретных решений. Своеобразие отдельного произведения архитектуры и целого города говорило только о частном характере проявления общей идеи. Таковой строй мысли и порождал бесконечную повторяемость одних и тех же канонизированных форм и градостроительных схем. Это было конкретно повторение одного и того же в различной интерпретации с целью выражения общего для множества сооружений исходного вида, который и дозволял умозрительно связывать городской ансамбль в единую стройную систему.

Духовно-символические базы формирования древнерусских городов не противоречили оптимальным, но находились с ними в естественном единстве: ведь и сами настоящие потребности в строительстве были неоднозначны. Они могли быть чисто утилитарными, и в таком случае сооружение, разумеется, строилось очень практичным. Но существовали потребности в разработке более сложных, больших по своему предназначению объектов, таковых как жилые терема, в которых постановка на участке, организованность внутреннего пространства и самой архитектурной формы игрались уже очень существенную роль. И наконец, храмы, владея высшей духовной функцией, являлись предметом большего художественно-эстетического внимания. То есть в древнерусском городе запечатлевались различные градации самого эстетического свойства. Гармония композиционной структуры была в принципе относительной
(поэтому поиски абсолютных геометрических и метрических закономерностей в ней бесперспективны). Системность композиции городского ансамбля была образной, а потому нежесткой, обладающей большими степенями свободы.

Взаимодействие разных зданий в древнерусском городе было совсем активным. Создаваясь на базе внутренне присущего ему содержания, каждое сооружение получало самостоятельное бытие, необыкновенную одушевленность.
Субъективный взор на городской ансамбль не имел огромного организующего значения в творчестве мастеров, которые строили и украшали каждое здание как собственного рода живое существо, объективно имеющееся, «смотрящее» вокруг, «переговаривающееся» и соразмеряющееся со своими соседями. Поэтому привязка к месту, «притирка» меж собой зданий и сооружений при всей её относительности и непринципиальности с точки зрения «генетических» основ формообразования, о чем говорилось выше, имела все же огромное эстетическое значение для формирования конкретных ансамблей либо просто фрагментов городской среды. Иерархия зданий выявлялась конкретно в ансамбле, по мере их восприятия. Но, подобно древнерусской фреске либо иконе, городской ансамбль имел очень многослойную иерархию самих точек зрения, любая из которых отвечала своему объекту восприятия. Человек тут не был посторонним наблюдателем, он включался в эту образно-насыщенную архитектурно-природную среду, испытывая на себе её неоднородность, как бы «перескакивал» из пространства в пространство, из одного качественного состояния в другое.
Архитектура вела его за собой. В этом — сила эстетического действия древнерусских ансамблей.

При всей многоплановости и многогранности архитектурно-художественной структуры древнерусского города в ней ощущался некий внутренний идеальный стержень, собирающий все воедино. Ведь и все обилие окружающего человека мира мыслилось в Средневековье как высвечивание различных граней единой творческой воли Бога, величие которого определялось как всеимянность и сразу — безымянность, то есть невыразимость никакими словами. Все понятия и виды, раздельные и даже несопоставимые в мире дольнем, в конечном счете в мире горнем сведутся к одному безмерно общему, великому и обычному. Различными архитектурными формами, так же, как и в литературе — словами, выражалось одно и то же содержание, обилие и многословие призвано было полнее передать истинный и вечный смысл Творения.

Это в равной мере распространялось и на все остальные виды искусства, роднило их меж собой и составляло смысловое ядро их взаимодействия и синтеза. Архитектурные формы зданий различного назначения, иконы, фрески, книжные иллюстрации, богослужебные предметы и бытовая утварь, торжественные и повседневные одежды, сами ткани различных расцветок и свойств, декоративная орнаментика — все это снаружи было очень и очень разнообразным и, что совсем принципиально, довольно открытым лая введения новшеств, прямых и опосредованных заимствований, которые могли бы в очах людей того времени еще полнее и лучше выразить их представления о красе и благе.

Стилистическое единство и художественный синтез произведений различных видов и жанров искусства достигались только в особых условиях, там, где было более активное, идейно насыщенное поле, как. К примеру, в храмовом действе либо в дворцовом церемониале. Хотя и тут гармонизация разнородных частей была отменно другой, ежели в искусстве Нового времени. Эту мысль помогает понять, в частности, совсем особенный музыкальный строй древнерусского «демественного» пения, исполнявшегося в праздничных вариантах и содержавшего в себе не лишь гармоничное (в классическом смысле), но и диссонансное звучание голосов, ведущих сразу несколько тем. По словам исследователей, демественный распев сформировался под влиянием «какофонии» устоявшегося в церковном богослужении «многогласия», означавшего «одновременное чтение и пение в храме несколькими лицами разных богослужебных текстов, совсем „не благозвучное", диссонансное и вообще непонятное с точки зрения упорядоченности, характерной для современного гармонического строя музыки».

Древнерусский город был насквозь проникнут движением различных по собственной эмоциональной окрашенности архитектурных форм и пространств. Начало тому коренилось и эмоциональности, с которой воспринимались в старой Руси сами природные элементы, посреди которых появлялся и жил город: горы вздымались, реки текли, ветры дули, дороги вели путешественника в определенном направлении, городские валы защищали собственных обитателей, ворота пропускали друзей и закрывали путь противникам, храмы освящали собой землю, прославляя и защищая её. Вся архитектурно-природная среда была охвачена плотной сетью функциональных, зрительных и умозрительных связей. Важны были не лишь связи меж соседствующими зданиями, но и связи меж далеко отстоящими друг от друга объектами, принципиально было и общее движение от свободного пространства природы к замкнутому пространству детинца, от внешнего пространства к внутреннему, через ряд городских ворот к дверям собора и, наконец, — к Царским воротам алтаря, мысленно уводящим взгляды молящихся к воротам Небесного Града.
Гармония древнерусского города была динамической, значащей не застывшее равновесие его ансамбля как строго сбалансированного целого, а в большей мере его индуктивное сложение, его становление как сложносоподчиненной системы, в которой отдельные архитектурные и градостроительные единицы распределялись по различным заблаговременно определенным иерархическим градациям.
Причем любая часть городской ткани была сразу и замкнута, поскольку представляла собой целое, и раскрыта, так как включалась в состав большего.
И в целом город представлял собой завершенную, но в то же время и открытую, способную к развитию композиционную систему.

неизменная соотнесенность городского ансамбля с идеальной образной системой не лишь давала возможность, но и вызывала потребность в его развитии и совершенствовании. «В совершенстве нельзя достичь какого-или конца» — эта основополагающая для средневековой художественной культуры мысль Григория Нисского проливает свет на ту принципиальную относительность гармонии ансамблей древнерусских городов, о которой говорилось выше, и во многом раскрывает средневековое понимание трудности их развития.
Перестройка, расширение и обновление старых сооружений, в том числе и храмов, фактически не ограничивались и, можно сказать, даже поощрялись, ибо понимались не как нарушение исконной традиции, а конкретно как следование ей, как средство её поддержания. Преемственность в развитии городов базировалась не столько на сохранении реально имеющихся зданий, сколько на постоянстве «предвечно» установленных принципов и на стремлении к недосягаемым в собственном совершенстве канонизированным образам, что и обусловливало устойчивую традиционность древнерусского зодчества и градостроительства, сохранявшуюся на протяжении веков, несмотря на очень активное в некие периоды преобразование российских городов и проникновение на русскую почву частей иноземной культуры.

Заключение

Древнерусский город имел совсем сложное строение, хотя казалось бы, что может быть проще. В построение города и в его жизни было много особенностей, о которых я ранее и не подозревал. Древнерусские города имеют сходства с городами остальных государств, но всё же уникальны собственной красотой, историей.
Литература

Художественно-эстетическая культура старой Руси.11-17 Века/Под ред.
В.В.Бычкова.-М.:Ладомир,1996.-560с.

 
Еще рефераты и курсовые из раздела
Воплощение градостроительной деятельности в РФ
Все заказчики, инвесторы, застройщики в согласовании с Законом об основах градостроительства в русской Федерации имеют равные права на воплощение градостроительной и инвестиционной...

Архитектура старой Греции
Кто-то из великих произнёс :"Архитектура - это застывшая музыка ." старая Греция - колыбель европейской культуры и искусств. При взоре на художественные шедевры той далекой эры через века...

Воронцовский замок в Санкт-Петербурге
...

Храм Успения Пресвятой Богородицы в Печатниках
С крещением Руси в IX в. Началась её новая история. Князь Владимир-«Красно солнышко»- первый из великих российских князей помышляет об отмене смертной экзекуции, просвещении и гуманизации...

Монолитные перекрытия, выполненные по балочной схеме
Введение На сегодняшний день из имеющихся технологий возведения зданий и сооружений более перспективным является монолитное стройку. Это — возведение конструктивных частей из...